Магия берилла. Камень Фомы

 В Откровении Иоанна Богослова (21:19-20) берилл упоминается как восьмой камень в основании стены Небесного Иерусалима.

Уже сам факт нахождения берилла в числе 12 камней священного града сделал его символически значимым. Отцы Церкви в своих комментариях (экзегезе) расшифровывали значение каждого камня.

Св. Андрей Кесарийский (VI-VII вв.) в одном из самых авторитетных толкований на Апокалипсис, объясняя число «восемь», пишет, что оно символизирует будущий век, вечное блаженство. Соответственно, берилл как восьмой камень стал ассоциироваться с надеждой на спасение и вечную жизнь.

Беда Достопочтенный (VIII в.) в своём трактате «О храме Соломона» также толкует камни. Он связывает берилл (beryllus) с апостолом Фомой и приписывает ему свойство побеждать лень и холодность души, пробуждая к деятельной вере.

***

Вне всякого сомнения, у кого-то возникнет вопрос - причем тут Фома. Тогда, давайте перенесемся в прошлое:

Свет, заключённый в шестиграннике

( вне всякого сомнения, именно так Беда Достопочтенный пришел к своему выводу ) 

В келье монастыря Ярроу царил тот особый, густой сумрак, который накапливается за долгие часы чтения и лишь к ночи становится окончательно непроглядным. Преподобный Беда, отложив перо, потянулся к единственному предмету на столе, не имевшему отношения к пергаментам, — небольшому, чуть мутному кристаллу. Его прислал брат-миссионер из далёкой Аквилеи с загадочными словами: «Камень воды и света, зовётся бериллом».

Беда поднёс его к последнему лучу заходящего солнца, пробивавшемуся сквозь узкое окно. И тогда случилось нечто. Луч, уже незрячий и тёплый, коснувшись грани, ожил. Он не просто прошёл насквозь — он преломился, заиграл внутри кристалла смутными голубыми и зелёными всполохами, словно пойманная в ледяную тюрьму капля моря. Камень, бывший мгновением ранее холодным куском земли, вдруг засветился изнутри.

— Любопытно, — тихо произнёс Беда, и его голос прозвучал в тишине слишком громко. — Ты вмещаешь свет. Ты его не отражаешь, как золото, жаждущее внимания. Ты его пропускаешь. В тебе нет темноты.

Мысль, как тот луч, затеплилась и начала набирать силу. Он положил камень на раскрытый лист — на список двенадцати камней основания Града Небесного. Его палец остановился на восьмом - Beryllus.

— Восемь, — прошептал Беда. День восьмой — день нового творения, вечности, воскресения. А восьмой в лике апостолов… Кто же? Кто шёл восьмым? Пётр, Андрей… Фома. Да, Фома. Неверный. Холодный сердцем, пока не прикоснулся к ранам.

И тут в уме Беды, отточенном, как резек гранильщика, сошлись две линии. Прозрачность камня — и непрозрачность, мутность сомнения Фомы. Свет, проходящий насквозь без помех — и духовная лень, acedia, эта тяжёлая завеса, что гасит свет веры в душе. Камень был антитезой пороку, его лекарством, данным в форме символа!

— Но ведь так и есть! — воскликнул он уже вслух, и ему почудилось, что кристалл на пергаменте отозвался тихим, ледяным звоном. — Холоден на ощупь, да. Но не холодом смерти, а холодом живой воды родника, что освежает усталого путника! Он не греет, как рубин — пламенем страсти. Он освежает! Он смывает пыль уныния с души!

Беда вскочил и принялся мерять шагами узкую келью. Теперь идея владела им полностью, обрастая плотью доказательств.

— А как же древние? Плиний писал, что его шлифуют медовой водой… Мёд — сладость премудрости, вода — благодать! Им проясняют ум для диспутов… Но какие диспуты важнее всех? Диспуты души с бесом уныния! И он даёт победу — ясность!

Он остановился перед распятием в углу. Луч окончательно угас, и только слабое мерцание масляной лампады дрожало на гранях берилла.

— Неверующий Фома, — снова заговорил Беда, но теперь его тон был твёрд, как тон отца Церкви, выносящего догмат. — Его душа была как этот неотёсанный кристалл: серая, мутная, не пропускающая свет Воскресения. Но Господь коснулся его — и Фома пронзился светом истины до самой глубины! Он стал прозрачен для веры. Он отринул лень сердца и холод сомнения. Так и берилл в руках праведного… нет, не творит чудес, но напоминает, являет собой образ той ясности, к которой должен стремиться всякий, одолеваемый духовной спячкой.

Он сел, снова взял перо, и его рука, уже не колеблясь, вывела на полях: "Beryllus, octavus, apostolum Thomam significat... qui frigus ac desidiam animae pellit, et ad fidei fervorem instaurat" («Берилл, восьмой, означает апостола Фому... который изгоняет холод и леность души и возрождает к ревности веры»).

Поставив последнюю точку, он взглянул на камень. Тот лежал, невинный кусок материи, в котором больше не играли лучи. Но Беде это уже не было важно. Он увидел сам принцип. Бог говорил с человеком не только через строки Писания, но и через язык камней, трав и светил. Нужно было лишь научиться читать.

А в углу, в сгущающейся тьме, ему почудился тихий, одобрительный смешок. Будто кто-то невидимый, прекрасно разбирающийся в символах и световых эффектах, заметил: «Ну вот, наконец-то один из них начал хоть что-то понимать. Правда, опять всё свел к своему аскезису... Но идея с холодной водой против монашеской хандры — остроумно. Остроумно».

Но Беда этого уже не слышал. Он задул свечу. В темноте лишь слабо белел угол пергамента, а восьмой камень основания Нового Иерусалима навсегда обрёл свой голос в толковании Достопочтенного Беды.